Бирманской империи

Глава 2

ЗАВОЕВАТЕЛЬНЫЕ ВОЙНЫ БИРМЫ ПРИ БАЙИННАУНЕ

Завоевав Аву, Байиннаун не стал переносить туда свою столицу. Столица осталась, как и при Табиншветхи, в Пегу. Байиннаун продолжал начатую Табиншветхи политику слияния бирманского и монского этноса. Разоренный в 1552 г. город Пегу вновь отстроился. В нем выросли роскошные дворцы Байиннауна и его придворных вельмож. Заботясь о связи столицы с различными районами своей обширной державы, Байиннаун распорядился построить в Бирме целую сеть стратегических дорог. Особое внимание уделялось дороге Таунгу — Ава, которая была восстановлена в первую очередь [115, с. 68]. Байиннаун планировал расширять свою державу на севере.

В 1556–1559 гг. в ряде последовательных кампаний он подчинил себе шанские княжества Мохньин, Могаунг, Моне, Мо-мейк, Монг Пай, Сага, Локсок, Хсипо, Яунгхве, Бхамо, Кале. Вторгнувшись в Северо-Восточную Индию, он подчинил себе княжество Манипур. В апреле 1556 г. войска Байиннауна оккупировали королевство Чиангмай (на севере современного Таиланда), создав, таким образом, угрозу одновременно для Лаоса и для Сиама. В 1562 г. Байиннаун вторгся в Юннань, где подчинил себе область Кошаннье, заселенную таиязычным национальным меньшинством. Несколько позже его власть признали княжества Хсенви и Кенгтунг, расположенные в пограш иши полосе между Бирмой и Китаем [146, с. 165].

Такое расширение Бирманской империи вызвало серьезное беспокойство у ее соседей. Король Лаоса уже в 1556 г. пытался выбить бирманцев из Чиангмая, но потерпел неудачу. В 1563 г. Сиам и Лаос заключили оборонительный союз прошв Бирмы [13, с. 84]. Отнюдь не гладко проходил и процесс завоевания шанских княжеств. Пока Байиннаун воевал в Чиангмае, восставшие шаны перебили его гарнизон в Моне. Затем соединенное войско Яунгхве, Моне и Локсока двинулось к р. Салуэн и разрушило мосты через нее, чтобы отрезать Байиннауну обратную дорогу. Бирманский король подавил это восстание, однако со спорадическими вспышками сопротивления шанов ему приходилось бороться вплоть до последних лет своего правления [146, с. 165].

Стремясь закрепить свою власть в шанских областях, Байиннаун начал насаждать гам ортодоксальный буддизм. Как говорится в бирманской летописи, «в Онбаунге (Хсипо), Момейке и других шанских странах, когда умирал собва, (князь. — Э. Б), люди, следуя языческому учению, убивали его рабов и дорогих лошадей и слонов, на которых он ездил, и погребали их в могиле вместе с ним. Его Величество запретил этот вредный обычай. Более того, видя, что (буддийская. — Э. Б.) религия недостаточно утверждена (там), он построил пагоды в Онбаунге и Момейке и пригласил ученых монахов поселиться там, проповедуя религию. Собва вместе со всеми своими советниками и военачальниками слушали проповедь (буддийского. — Э. Б.) закона четыре святых дня в месяц и познали добродетель. Его Величество поместил одну половину (буддийских. — Э. Б.) писаний в Онбаунге, а другую — в Момейке» [146, с. 166].

Одновременно Байиннаун боролся с пережитками анимизма в собственно бирманских областях. Так, он запретил традиционные жертвоприношения белых животных (буйволов, коз, свиней, кур) духу Махигири в Центральной Бирме (черепами этих животных издавна украшали святилища в районах вокруг священной горы Попа близ Пагана). Совершать жертвоприношения животных было запрещено по всей Бирме даже иностранцам (индуистам) [115, с. 69; 146, с. 166]. Желая поднять авторитет буддийского духовенства, помогавшего в деле централизации страны, Байиннаун демонстративно совершал периодические паломничества к наиболее знаменитым пагодам страны — Шведагону (в нынешнем Рангуне), Швезигону (в Нагане) и Шехсандо (в Проме) и щедро одаривал тамошних монахов. В 1557 г. он установил в Швезигоне огромный колокол с надписью на трех языках (бирманском, монском и пали), прославляющей его завоевания и меры по развитию религии [146, с. 166]. Достигнув 52-летнего возраста, он построил в Шведомо 52 буддийских монастыря — по количеству своих лет. Согласно древнему бирманскому обычаю, король мог разломать свою корону, чтобы отдать драгоценные камни на украшение купола пагоды, Байиннаун делал это многократно (чаще, чем любой другой бирманский монарх) в пользу как крупных, так и малозначительных пагод [146, с. 172].

Стремясь поддержать свою репутацию заботливого опекуна буддийской церкви и на международной арене, Байиннаун в 1555 г. направил богатые дары храму Зуба Будды в Канди (Шри Ланка) и приобрел там землю, на доход с которой должны были постоянно поддерживаться огни в этом самом знаменитом храме буддийского мира. Кроме того, по обычаю прежних монских королей, он срезал волосы у себя и королевы (волосы короля считались самой священной частью его персоны, и обряд их стрижки был обставлен сложным ритуалом). Из этих волос он приказал соорудить метелку и отправить в Канди для подметания в храме [146, с. 172].

Когда в 1560 г. португальцы напали на Канди и захватили Зуб Будды, Байиннаун отправил в Гоа посольство с предложением огромного выкупа (8 лакх рупий и любое количество кораблей с рисом для снабжения Малакки). Вице-король Гоа ухватился за это предложение, но архиепископ пригрозил ему инквизицией, и сделка не состоялась. В 1561 г. архиепископ Гоа лично на глазах потрясенных бирманских послов истолок Зуб в ступе, сжег порошок, а пепел выбросил в реку. Впрочем, в скором времени Зуб Будды вновь появился на острове и притом, не в одном, а в двух экземплярах — в Канди и Коломбо (по словам буддийских монахов, Зуб не был истолчен, а проник сквозь дно ступы и, перелетев по воздуху на Шри Ланку, зацепился там за цветок лотоса). Король Коломбо первый догадался предложить Зуб (с принцессой в придачу) Байиннауну и получил за это огромные богатства и военную помощь Бирмы. В торжественной обстановке Зуб был помещен в главное религиозное строение, возведенное при Байиннауне — пагоду Махазеди в Пегу. В заявлении по этому поводу Байиннаун подчеркнул, что впервые в своей истории Бирма стала обладателем столь драгоценной реликвии. По его мнению, этот факт ставил Бирму на первое место в буддийском мире [146, с. 174].

Поддержка буддийского духовенства была крайне нужна Байиннауну, потому что буддийская религия была единственным связующим фактором в его многоэтнической державе. Буддийские монахи присвоили ему звание Чакравартина — Властелина мира, воплощающего Будду, и это послужило идеологическим оправданием для всех его последующих войн на Индокитайском полуострове [38, с. 94].

Идеология буддизма хинаяны предоставила также Байиннауну удобный повод для войны против Сиама. Дело в том, что у сиамского короля Маха Чакрапата (1549–1569) в это время было семь белых слонов (Белый слон — священное животное буддийской религии), а у Байиннауна ни одного. Осенью 1563 г. Байиннаун направил в Аютию посольство с пояснением, что ему, как Чакравартину, из этого количества полагается по меньшей мере два слона. По понятиям того времени, согласиться с таким требованием означало «потерять лицо». Поэтому, как и предвидел Байиннаун, Маха Чакрапат ответил резким отказом. Так началась вторая бирмано-сиамская война. Одновременно Байиннаун начал военные действия и против лаосского короля Сеттатирата, союзника Сиама [13, с. 84–85; 38, с. 92].

Наступление против обеих стран велось с чиангмайского плацдарма. Войска Чиангмая были включены в бирманскую армию. Байиннаун быстро замял основные центры Северного Сиама — города Кампенгпет, Сукотай, Саванкалок, Пичай. Последняя опора сиамского короля на севере страны — Питсанулок также продержалась недолго из-за голода и начавшейся эпидемии. Более того, правитель Питсанулока Маха Таммарача объявил себя вассалом Байиннауна и со своим 70-тысячным войском присоединился к бирманской армии [13, с. 85].

Началась осада столицы Сиама Аютии. Маха Чакрапат пытался укрепить свой гарнизон за счет португальских наемников, но Байиннаун, располагая неограниченными средствами, привел в составе своей армии более 1 тыс. португальских мушкетеров и артиллеристов. Ввиду явного неравенства сил Маха Чакрапат решил капитулировать. Пленный сиамский король и вельможи, сторонники сопротивления, были отправлены в Бирму в качестве заложников, гарантировавших соблюдение условий мира, который заключил с бирманцами в 1564 г. новый сиамский король Махин (сын Маха Чакрапата). По этому мирному договору Сиам отказывался от власти над всей северной частью страны с центром в Питсанулоке и сам становился вассалом Бирмы. Сиам обязался платить Бирме ежегодную дань — 30 боевых слонов и 300 катти (ок. 180 кг) серебра. Кроме того, он уступал Бирме право собирать пошлины в Мергуи (главном торговом порте Сиама на Андаманском море) и передавал ей четырех белых слонов. Для присмотра за Махином в Аютии оставался трехтысячный бирманский гарнизон. В Бирму были угнаны тысячи сиамских крестьян [13, с. 85; 146, с. 168].

Менее удачно для Байиннауна проходила кампания в Лаосе. В первых сражениях (при Пак Уй и Мыонг Кем) бирманские войска потерпели поражения. Только когда после падения Аютси Байиннаун прибыл в Лаос с новым войском, бирманцам удалось форсировать Меконг и занять лаосскую столицу Вьен-тян. Но большая часть населения во главе с королем Сеттатира-том ушла в джунгли. Началась ожесточенная партизанская война. Войска Байиннауна тщетно гонялись за неуловимым противником. В разгар этой изнурительной кампании в конце 1564 г. Байиннаун получил известие о грозном восстании монов в столице его империи Пегу [38, с. 92–93; 88, с. 38–39; 146, с. 177].

В Пегу в это время было согнано много монских крестьян, а также 20–30 тыс. шанских и сиамских пленных для строительных работ. Байиннаун хотел, чтобы его столица была достойна его звания Чакравартина. 1564 год в Бирме был неурожайным, страну охватил голод. Особенно плохо приходилось строителям Пегу, жалкий паек которых прикарманивали чиновники. Достаточно было искры, чтобы произошел взрыв. Характерно, что во главе восстания 1564–1565 гг. встал не мон, а шанский военнопленный Бинья Чжан [88, с. 46]. Иными словами, это движение переросло рамки узконационального движения монов, это было восстание всех угнетенных империи Байин-науна. Характерно и то, что во главе феодалов, выступивших на подавление восстания, вплоть до возвращения бирманского короля из Лаоса, также встал не бирманец, а шан, бывший король Авы Мобье Нарапати, еще в 1552 г. добровольно перешедший на сторону Байиннауна [88, с. 38]. Таким образом, раздел между восставшими и карателями проходил не по национальной, а по классовой линии.

В первый день восстания Пегу оказалось в руках монских крестьян и шанско-сиамских пленных. Дворцы и храмы, на строительстве которых их так нещадно эксплуатировали, запылали. Растерявшиеся придворные едва успели вывезти королевский гарем и готовились к эвакуации двора в Таунгу. В этот момент экс-король Мобье Нарапати вызвался поехать на разведку в город с несколькими спутниками. Вернувшись, он сказал: «Это же просто невооруженная толпа» [88, с. 46], и, наведя порядок в феодальных дружинах, выступил на подавление восстания. Ему удалось вытеснить повстанцев из Пегу, но восстание перекинулось на периферию и охватило всю Нижнюю Бирму. Мобье Нарапати нанес еще несколько поражений отдельным отрядам повстанцев, но погасить растущий пожар восстания он не смог [88, с. 38].

Байиннаун, недооценивший размеры бедствия, послал в. Нижнюю Бирму только 800 гвардейцев при 6 слонах, поручив им произвести разведку. Этот отряд был почти целиком истреблен повстанцами, кое-кого взяли в плен, а командира казнили. Тогда Байиннаун направил на юг губернатора Сириама Байян-камаина с войском в 50 тыс. человек в сопровождении 600 боевых слонов. Бинья Чжан вышел к ним навстречу с главными силами повстанцев и дал бой. Королевские войска в этом сражении одержали верх. Бинья Чжан был убит, но это отнюдь не означало конца восстания, повстанцы отступили в дельту Иравади [88, с. 39].

Узнав об этом, Байиннаун решил оставить лаосский фронт и в июне 1565 г. прибыл с войском в Пегу. Увидев сожженные повстанцами храмы, монастыри и дворцы столицы, король пришел в ярость. Он двинул свои войска форсированным маршем в дельту Иравади, и, как подчеркивает бирманская летопись, сам шел пешком впереди своегб войска (поступок неслыханный для монарха, которому подобает воевать только верхом на слоне) [88, с. 40].

У города Далла Байиннаун настиг повстанцев и разбил их наголову, 7 тыс. человек было взято в плен. Свою победу над восстанием бирманский король решил отметить неслыханной казнью. Всех пленных, вместе с их женами, арестованными позднее, он приказал отвезти в Пегу, поместить там в большие бамбуковые клетки и сжечь живьем. Но в последнюю минуту он отменил свое решение благодаря коллективной просьбе монских, бирманских и шапских монахов и ограничился казнью 70 вождей восстания [88, с. 40; 146, с. 177]. Буддийское духовенство, видимо, трезво рассудило, что такая неслыханная расправа может вызвать новые волнения и крестьяне снова станут жечь монастыри.

На несколько лет положение в Бирме стабилизовалось. Сожженные строения Пегу были восстановлены, в апреле 1568 г. состоялась торжественная церемония открытия вновь отстроенного королевского дворца. В ней участвовали четыре пленных короля (Сиама, Чиангмая и два короля Авы). Все эти короли и другие крупные феодалы, содержавшиеся заложниками в Пегу, также получили подобающие их рангу жилища. Байиннаун очень заботился, чтобы знать, даже пленная, выглядела импозантно в глазах простого народа [88, с. 49].

Вскоре в Пегу в результате большого наплыва людей и нового неурожая опять начался голод. Корзина риса стоила 500 медных тикалей [88, с. 50]. На этот раз Байиннаун принял энергичные меры против голода: наказал чиновников, скрывающих зерно, и, чтобы добыть рис, даже в Лаос направил 20-тысячную армию [88, с. 50–51].

Желая возможно больше разгрузить Пегу, Байиннаун разрешил сиамскому королю Маха Чакрапату со свитой вернуться в Сиам для «поклонения отчим святыням». Но тот, едва достигнув Аютии, сбросил монашескую рясу, которую он носил в Пегу, и снова сел на трон. Так началась третья бирмано-сиамская война [146, с. 169].

В декабре 1568 г. бирманские войска совместно с войсками правителя Питсанулока Маха Таммарачи снова осадили Аютию [115, с. 69]. В следующем месяце умер престарелый Маха Чакрапат и королем вновь стал его сын Махин — бездарный дипломат и такой же военачальник. Фактически обороной столицы руководил талантливый генерал Пья Рам. Под его руководством гарнизон Аютии оказал бирманцам упорное сопротивление. Бирманцы построили вокруг Аютии насыпи выше стен города, поставили на них пушки и начали бомбардировку. Штурмы следовали один за другим, но сиамцы стойко защищались. Потери при штурмах были так велики, что бирманские солдаты укрывались за горами тел своих товарищей. Раздраженный Байиннаун казнил десятки своих офицеров за недостаток усердия. Ближайший друг и соратник бирманского короля губернатор Сириама Байянкамаин был казнен за критику бессмысленных штурмов [13, с. 86; 146, с. 169].

Тогда Байиннаун решил прибегнуть к хитрости. Он заявил, что снимет осаду, если Махин выдаст ему генерала Пья Рама. Махин тут же пожертвовал своим полководцем и выдал его бирманцам в цепях. Байиннаун не стал казнить Пья Рама. Напротив, он осыпал его милостями и приобрел нового способного генерала [13, с. 86; 88, с. 59].

Положение Аютии ухудшилось, но в этот момент у сиамцев вновь появилась надежда. В мае 1569 г. из-за Меконга появилась шедшая на помощь 30-тысячная армия лаосского короля Сеттатирата с 1 тыс. боевых слонов. Армия Сеттатирата разгромила внезапной атакой под Лопбури высланный ей навстречу 40-тысячный бирманский корпус и была уже в нескольких десятках километров от Аютии. Тогда Байиннаун направил к Сеттатирату Пья Рама с подложным письмом якобы от Махина. Лаосский король не знал еще, что Пья Рам тепепь служит бирманцам, и попал в устроенную ему засаду. Лаосцы потеряли 20 тыс. убитыми и 5 тыс. пленными. Потеряна была и треть слонов. Сеттатират, однако, сумел вывести из окружения примерно половину своего войска и ушел в Лаос [88, с. 64].

Аютия больше не могла рассчитывать на помощь. Но и бирманская армия была сильно истощена и терпела большие лишения, особенно после того как начался сезон дождей. Байиннаун тогда снова прибегнул к хитрости. Соблазнив большой наградой пленного сиамского вельможу Пья Чакри, он убедил его вернуться в Аютию под видом беглеца из плена. К этому времени король Махин казнил последнего умелого полководца — своего брата, принца Си Сиварачу. Пья Чакри получил пост командующего обороной столицы. В ночь на 30 августа 1569 г. он поставил патриотов в местах, недоступных для штурма, а в наиболее уязвимых местах разместил своих приверженцев и впустил бирманцев в Аютию. Город был подвергнут полному разграблению. Если верить сообщению бирманской летописи, каждый солдат из 54 полков, осаждавших Аютию, получил один, а то и два вьюка одежды, расшитой золотом и серебром [88, с. 68].

Незадачливый король Махин, вся его семья, большая часть феодальной верхушки и тысячи рядовых сиамцев были угнаны в ллен. Стены Аютин были снесены. В городе осталось всего 10 тыс. жителей (из 100 тыс.). Предателю Пья Чакри Байиннаун предложил пост вице-короля Сиама, но тот благоразумно предпочел получить награду где-нибудь подальше от своих соотечественников. Он был назначен правителем Дагона. На сиамский трон в качестве вассального короля Байинпаун посадил правителя Питсанулока Маха Таммарачу, верно служившего ему шесть лет. Однако для верности он оставил при своем дворе заложником его сына, малолетнего принца Наресуана [13, с. 86–87; 88, с. 73; 115, с. 69; 146, с. 169–170].

Устроив дела в Аютии, Байиннаун в ноябре 1569 г. двинулся походом на Лаос. Сеттатират пытался задержать его на Меконге, но бирманцы уничтожили лаосскую речную флотилию.

Военные действия снова персгллн па левый берег Меконга. Бирманские войска опять заняли Вьентян, но разгромить армию Сеттатирата им не удалось. Она опять ушла в джунгли. Началась утомительная погоня. Болезни и голод косили ряды бирманской армии. Солдаты питались лесными фруктами, кореньями, даже травой. Пол-литровая чашка риса в бирманском лагере стоила 50 тикалей. В июне 1570 г. Байиннаун, так и не покорив Лаос, вернулся в Пегу с сильно сократившимся войском [88, с. 77–81].

Только четыре года спустя, осенью 1574 г. Байиннаун снова вторгся в Лаос, воспользовавшись династической распрей, возникшей в стране после смерти Сеттатирата. На этот раз он не стал гоняться за лаосскими отрядами по джунглям, а, сильно укрепив город Маинг-Сан, посадил там свою марионетку — Упахата, младшего брата покойного короля. Затем он разослал повсюду прокламации, призывая население признать королем Упахата. Часть феодалов, которым надоело скрываться в лесу, признала бирманского ставленника. Летом 1575 г. благодаря хитрости был захвачен в плен лаосский король. После этого организованное сопротивление бирманцев прекратилось. Байиннаун обласкал пленного короля и взял его к своему двору в Пегу (видимо, он сделал это, чтобы держать в узде Упахата угрозой возвращения на трон его конкурента) [88, с. 98, 105].

Итак, к середине 70-х годов империя Байиннауна распростерлась от границ Вьетнама и Кампучии до Индии. Богатства, награбленные в завоеванных странах, позволили ему обстроить Пегу с неслыханным великолепием, поражавшим европейцев, посещавших двор бирманского монарха. Венецианец Чезаре Фредерик и англичанин Ральф Фитч, видевшие дворцовый комплекс Пегу во всем его великолепии, поражались его размерам и богатству. Они писали, что в некоторых частях города крыши были покрыты золотыми листами [146, с. 185]. Чезаре Фредерик, побывавший в Пегу в 1569 г., так описывает церемонию королевского приема: «Он сидит на возвышении в большом зале на судейском кресле, и внизу под ним сидят полукругом все его бароны. Затем все, кто просит аудиенции, входят в большой двор перед королем и там садятся на землю в 40 шагах от персоны короля. И среди этих людей нет различия… они все равны. И они сидят, держа в руках свои петиции, которые написаны на длинных листах пальмы… Кроме этих петиций они держат в руках подарок, соответствующий серьезности рассматриваемого дела. Затем подходят секретари, берут эти петиции и читают их перед королем. И если король считает нужным оказать им эту милость или справедливость, о которой они просят, он приказывает взять подарки из их рук. А если он считает, что их просьбы несправедливы и незаконны, он велит им удалиться, не приняв от них подарков. Его сила не в морской мощи, а на суше и в людях, владениях, золоте и серебре; он далеко превосходит державу Великого Турка по богатству и могуществу» (цит. [по 146, 175–176]).

Как сообщает бирманская летопись, Байиннаун созвал монахов и чиновников из всех подчиненных ему владений и поручил им составить единый свод законов. Они взяли за основу «Дхамматат» Вареру и составили законодательные сборники «Дхамматаджо» и «Косаунгчок». Решения суда Байиннауна были собраны в специальном сборнике «Хантавади Хсинбью-мьяшин» [146, с. 171]. Байиннаун пытался также стандартизировать меры веса по всей державе. Бирма при нем вела оживленную торговлю с Индией и всеми странами Юго-Восточной Азии. Рис и драгоценности при нем свободно вывозились из страны (в отличие от порядка, установившегося в XVII в.). Заморскую торговлю в Пегу регулировали восемь деловых посредников, назначаемых королем. За свой труд они получали 2 % с оборота. Европейские купцы в своих отчетах отмечали их деловитость и честность. Следующими по значению после Пегу торговыми портами были Сириам, Далла и Мартабан. Бассейн по гидрографическим причинам потерял свою прежнюю значимость. Король с торговой целью обменивался посольствами с Бенгалом и даже направил своих послов ко двору Великих моголов (1579 г.) [146, с. 174–175].

Личная власть Байиннауна была весьма велика, однако централизация страны при нем не достигла еще того уровня, какой она приобрела в XVII в. в Бирме, Сиаме и других странах Юго-Восточной Азии. Называя себя «царем царей», Байиннаун непосредственно управлял только Пегу и другими монски-ми областями, которые он превратил в свой домен. Остальные области своей державы — Аву, Пром, Таунгу, Чиангмай и др. Байиннаун роздал в управление своим родственникам (у него было 97 детей) в ранге вассальных королей или князей. Он гордился тем, что «ему подчинены 24 коронованные головы» (включая шанских князей). Каждые из 20 ворог Пегу были названы по имени вассала, который их построил [146, с. 171].

Основной социальной силой, на которую он опирался, кроме буддийской церкви, была верхушка армии. С наиболее способными военачальниками, независимо от их национальной принадлежности, он устанавливал личную связь особого рода — тхветхаук, пакт крови, побратимство, обряд, восходящий к эпохе военной демократии [146, с. 178]. Он, конечно, мог казнить любого своего побратима, но сам факт формально равных отношений между королем и подданным указывает на относительную неразвитость феодальной монархии XVI в. как по отношению к периоду Паганской империи, так и по отношению к периоду XVII–XVIII вв.

Последние годы правления Байиннауна ознаменовались новой вспышкой войн. В 1579 г. он вновь направил свои войска в Лаос на подавление восстания, вспыхнувшего там против короля-марионетки Упахата. В 1580 г. бирманские войска вторглись в Аракан. В эту войну на стороне Аракана вмешалась Португалия. Осенью 1580 г. португальцы напали на бирманский флот у берегов Аракана, но не достигли большого успеха. Война в Аракане тянулась до ноября 1581 г., когда она была прервана известием о смерти Байиннауна [88, с. 118–122].

«В 1964 году я впервые поехал в Советский Союз, — вспоминает доктор Сан Маун из Янгона. — Бирма (так до 1989 года называлась Мьянма. — Авт.) решила стать социалистической, и нас отправили в СССР набираться опыта. Отобрали 90 студентов и стали допрашивать: «Вы знаете, что там свинину едят? Мусульмане, осторожнее! Вы в курсе, что там говядину жарят? Индусы, остерегитесь. Водку пьёшь? Нет? Начинай, там все пьют». Ни один студент не отказался… После такой «рекламы» каждый захотел поехать». Доктор Маун рассказывает, как в самолёте им раздали пальто и меховые шапки (в Москве был октябрь), а через 7 лет он привёз домой в Бирму в специальных баночках винегрет, клюквенный морс и бородинский хлеб. «Ваша страна сделала меня коммунистом. Я вернулся обратно и говорю отцу: «Папа, Бога нет! Гагарин в космос летал и там его не видел!» В 1962-1988 годах Бирма официально строила свою разновидность «светлого будущего», смешав учения Ленина и Будды и именуясь социалистической республикой. В Янгоне мне показали институт, построенный советскими специалистами. Они же возвели крупную гостиницу и приличных размеров больницу в городе Таунджи. Денег за работу не взяли: это был подарок СССР бирманскому народу. В отличие от наших бывших социалистических «друзей», сейчас проклинающих Россию, в Мьянме советскую помощь не забыли. Представьте — ведь и сама Мьянма когда-то имела полноценный шанс… очутиться в составе Советского Союза!

«Вы нам не чужие»

— Бирманцы полюбили Россию, поскольку ненавидели Британию, пытавшуюся нас оккупировать, — говорит школьный учитель Мо Аун. — Во время Крымской войны в 1853-1856 годах народ Бирмы «болел» за русских, воевавших с англичанами. В дальнейшем наш король Миндон попытался разузнать о России побольше. Первое донесение бирманского посланника из Ирана гласило: по слухам, русские пьют водку, но не имеют в домашнем хозяйстве слонов. Король этому не поверил: не может быть, чтобы на слонах никто не ездил, они же такие удобные! В 1874 году Бирма официально попросила Россию принять её под свою защиту и покровительство, пожелав стать протекторатом «северной империи», но ваш царь не ответил: не хотел портить отношения с Британией. Иначе, как знать, возможно, после революции мы стали бы 16-й республикой СССР. В самом начале XX века русские врачи помогли Бирме (уже захваченной англичанами) справиться с эпидемией малярии, а в 1917 году слепой учёный из Российской империи Василий Ярошенко стал директором школы для незрячих детей. Вы нам не чужие.

Генерал Не Вин (правивший Бирмой с 1962 по 1988 год) считал Будду самым первым коммунистом. В Советском Союзе эту идею не очень понимали, но, поскольку южноазиатская страна произнесла магическое слово «социализм», туда направили агрономов, строителей и геологов — помогать в разработке природных ресурсов. «Затем Не Вин отобрал у англичан и американцев в собст­венность республики банки, корпорации и концерны, — объясняет 77-летний Мьо Вин, в 60-е учившийся в Москве на хирурга. — Даже кафе и магазины у нас стали государственными. Сейчас бывший лидер (он умер в 2002 году. — Авт.) в народе непопулярен, а вот по участию русских в развитии нашей страны люди откровенно скучают. В моё время многие бирманцы могли рассказать — один ходил в школу, спроектированную русскими архитекторами, другому в разгар эпидемии лихорадки спас жизнь русский врач, а треть­его выучил физике и математике русский профессор». Любопытно, ведь Россия очень далеко (в лучшем случае 12 часов полёта с пересадками), а наше участие в развитии «буддийского социализма» ценят многие. «Товарищ Не Вин» в 1988 году ушёл в отставку в ходе студенческих бунтов — он погорел на реформе типа советского премьера Павлова, решив изъять из хождения одни денежные купюры и заменить их другими. Тут-то и началось — демонстрации подавили силой, но власть на следующие 25 лет захватили военные, сместив Не Вина. «Гражданские» возглавили Мьянму только в 2013 году.

«О русских — лишь хорошее»

— Однако даже новое прозападное правительство — и президент, и премьер-министр Аун Сан Су Чжи — дочь национального героя, долгое время бывшая противником режима и сидевшая под домашним арестом, — говорят о России только хорошее, — сообщил мне российский дипломатический источник в Янгоне. — Все считают, что нужно развивать торговлю и сотрудничество. Именно поэтому призыв Америки примкнуть к санкциям против РФ вызывает в Мьянме недоумение. Армия здесь экипирована российским оружием — закуплены самолёты ­МиГ-29, вертолёты Ми-24, зенитно-ракетные комплексы «Печора», выс­шие офицеры прошли обучение в России. Конечно, среди чиновников Мьянмы есть люди, долго бывшие в эмиграции на Западе и получившие там образование: они пытаются высказаться против нашей дружбы. Но население их не слышит — тем более РФ и Китай всегда поддерживают Мьянму в ООН.

«Запретите ваш оливье!»

Энтузиасты многократно обращались в МИД России с просьбой возродить в Янгоне Русский культурный центр, работавший во времена СССР. В последние годы всё больше мьянманцев интересуются изучением русского языка. Несколько сотен жителей Мьянмы, получивших образование в Советском Союзе, уверены: граждане страны только обрадуются появлению такого учреждения, где можно посмотреть российские фильмы, почитать новые книги и узнать об истории России. «Я назвал свою дочь русским именем — Светлана, — с гордостью признаётся выпускник советского вуза Мьо Вин. — И сам выучил её вашему языку. Она никогда не была в России, но прекрасно говорит по-русски. Интерес к вашей культуре начался с того, что я читал ей в детстве русские сказки. Если в Мьянме возникнет центр с изучением «великого и могучего» — это будет прекрасно». В одном из книжных магазинов в Янгоне я натыкаюсь на юношу, с любопытством листающего… книгу Горького «Мать» — в Мьянме свой алфавит, я узнаю роман лишь по фото писателя на обложке. «Хотите почитать?» — «Да, друг сказал — сильная вещь». На полках находятся и Пушкин, и Чехов — пусть явно и не в таких масштабах, как раньше.

«А оливье у вас по-прежнему популярен?» — спрашивает меня 68-летний выпускник МГУ, учившийся в Москве 45 лет назад. «Да, конечно». — «Слушайте, этот салат нужно запретить. Зависимость от него — как от наркотика, я помню вкус, словно всё было вчера». В отношениях СССР и тогдашней Бирмы происходило всякое, включая и лёгкое похолодание: в Москве не смогли привыкнуть к смеси Владимира Ильича и Будды. Однако никто здесь не обвиняет Россию, что Бирму заставили принять социализм, а всегда говорят о русских с улыбкой и благодарят за помощь.

Некоторым нашим экс-со­братьям из Восточной Европы и стран СНГ хорошо бы прокатиться в Мьянму, дабы понять: ваши беды и проблемы глупо постоянно сваливать на Россию и русских. Во-первых, экономике это ничуть не поможет. Во-вторых, надо жить будущим, а не прошлым. У Мьянмы это получается неплохо.

Автор благодарит за помощь директора авиакомпании из Мьянмы Чжо Мин У и вице-президента Российского общества дружбы с Мьянмой Александра Островского.

Города

Янгон

Мандалай

Ава (Инва) — какое-то время город был столицей государства, но после разрушительных землетрясений 23 марта 1839 года город был покинут и столица перенесена в Амарапуру

Мингун

Монива

Баган

Баган — столица первого государства на территории Мьянмы. Сегодня это огромный заброшенный храмовый комплекс, застроенный четырьмя тысячами древних буддистских храмов. Он представляет собой удивительное и эклектичное зрелище: храмы выстроены из известняка, песчаника, мрамора, с изразцами и подземными галереями — и ни один из них не повторяет архитектуру другого. Недалеко от Багана расположен национальный парк «Гора Попа» («бутон» в переводе), красивое место, весьма популярное среди туристов. На высоте 750 метров здесь построен храм — древняя обитель духов.

озеро Инле

Нгапали-Бич

Желаете поделиться впечатлениями о поездке?

Нужна помощь
в выборе тура?

Все многообразие туров
в одной презентации

Интересные статьи
о путешествиях

Мы используем ваши cookie-файлы, ip-адрес и местоположение. Проще говоря: смотрим, как вы пользуетесь нашим сайтом, чтобы сделать его лучше. Продолжая пользоваться сайтом, вы принимаете соглашение о передаче данных. Условия хранения персональных данных.Закрыть

СОГЛАСИЕ НА ОБРАБОТКУ ПЕРСОНАЛЬНЫХ ДАННЫХ

Нажимая на ссылки «Подписаться», «Спросить», «Далее», «Забронировать», «Отправить», «Зарегистрироваться» на настоящем интернет-сайте tourexpress.ru при формировании/направлении заявки на бронирование туристского продукта (туристской услуги), а также направлении любого обращения, содержащего персональные данные отправителя, в соответствии с Федеральным законом Российской Федерации «О персональных данных» от 27.07.2006 г. № 152-ФЗ, в целях заключения и исполнения договора о реализации туристского продукта, а также предоставления информации об услугах, Пользователь сайта (субъект персональных данных) своей волей и в своем интересе дает свое согласие на обработку своих персональных данных/персональных данных представляемого лица, включая сбор, запись, систематизацию, накопление, хранение, уточнение (обновление, изменение), извлечение, использование, передачу (включая трансграничную передачу, а также распространение, предоставление, доступ), обезличивание, блокирование, удаление, уничтожение персональных данных.

Настоящее согласие распространяет исключительно в отношении следующих персональных данных: фамилия, имя, отчество; дата рождения, место рождения; адрес постоянной и/или временной регистрации; сведения о документах, удостоверяющих личность: вид документа, номер, дата выдачи, выдавший орган; пол; номер телефона, адрес электронной почты.

Пользователь сайта уведомлен и согласен, что предоставленные персональные данные могут быть использованы для направления информационных сообщений.

Оператором персональных данных выступает(ют): ООО «Турэксперсс».

В целях исполнения договора о реализации туристского продукта оператором персональных данных также выступает лицо, являющееся туроператором (сведения о туроператоре указываются в приложении к договору).

В случае, если в целях исполнения перед Пользователем сайта обязательств (в том числе по предоставлению туристского продукта или услуг) оператор персональных данных привлекает третьих лиц, он уведомляет об этом Пользователя сайта, путем размещения соответствующей информации на интернет-сайте в Личном кабинете туриста. При этом оператор персональных данных обязуется обеспечить безопасность обработки персональных данных третьими лицами.

Настоящее согласие действует в течение 3 (трех) лет и может быть отозвано в любой момент на основании письменного обращения субъекта персональных данных.

Пользователь сайта по письменному запросу имеет право на получение информации, касающейся обработки его персональных данных (в соответствии с п.4 ст.14 Федерального закона от 27.06.2006 № 152-ФЗ).

Оператор персональных данных обязуется уничтожить информацию о персональных данных пользователя по истечение 3 (трех) лет с момента их предоставления.

Флаг Третьей бирманской империи в 1752 — 1885 годах

Все флаги мира смотрите там

Флаг Британской Бирмы с 1937 по 1948 годы

Флаг прояпонской Бирмы с 1 августа 1943 по 27 марта 1945 года

Флаг Бирмы с 1948 по 1974 годы

Флаг Бирмы с 1974 по 2010 годы. С 18 июня 1989 года Бирма стала называться Мьянма.

Современный флаг Мьянмы с 21 октября 2010 года.

Аннотация научной статьи по истории и археологии, автор научной работы — Ибраев Ерден Ерназарович

Рассматривается трансформация пропагандистского образа так называемого «героя» Британской империи и его воздействия на общественное сознание. Применяются теоретические разработки как исторической науки, так и искусствоведения, что дало возможность придать исследованию междисциплинарный характер. Было выявлено, что британский художественный кинематограф содержит достаточно внушительный ресурс самой разнообразной информации. Особое значение имеет отражение на киноэкране основных постулатов имперской идеологии , тех превращений, которые они претерпевали под влиянием обстоятельств. Практически все фильмы имперской тематики, снятые в разные годы, содержали сюжет о «герое империи». Поэтому исследование проблемы кинотрансформации образа империи, на примере образа «героя», актуальна как для эволюции общественного сознания, в частности, влияния пропаганды на массовое восприятие имперской политики, так и для осмысления самого феномена Британской империи. За основу исследования взяты британские киноленты колониального и постколониального периодов, что позволяет проследить эволюцию взглядов на образ английского офицера, колонизатора, миссионера в «имперском» кино Англии, а также выявить, что влияло на подобное изменение взглядов. Проводится мысль о том, что существование в фильмах об империи героического персонажа дает возможность глубже изучить особенности формирования общественного мнения относительно британской колониальной политики. Обосновывается положение о том, изучение видеоинтерпретации объективных и искусственно направляемых процессов, при условии комплексного и критического подхода способствует формированию более многомерного отображения действительности и может содействовать воссозданию исторически достоверной картины прошлого.

Похожие темы научных работ по истории и археологии , автор научной работы — Ибраев Ерден Ерназарович

“Hero of the British Empire” in the propaganda of English colonial policy

The transformation of the propaganda image of the so-called “hero” of the British Empire and its impact on public consciousness are considered. The author uses theories from historical science and art history, which made it possible to present an interdisciplinary research. It was revealed that British art cinematography contains a rather impressive set of diverse information. Of particular importance is the reflection of the main postulates of the imperial ideology on the screen and the transformations they underwent under the influence of historical circumstances. Almost all the films on imperial issue filmed in different years contained a plot about the “hero of the empire”. Therefore, the problem of cinematic transformation of the image of the empire, through the example of the image of the “hero”, is relevant both for investigating the evolution of public consciousness, in particular the influence of propaganda on mass perception of imperial policy, and for understanding the very phenomenon of the British Empire. The study is based on British films of colonial and postcolonial periods, which made it possible to trace the evolution of views on the image of an English officer, colonialist, missionary in the “imperial” cinema of England, and to reveal what influenced this change in views. It is suggested that the existence of a heroic character in films about the empire provides an instrument to study more deeply the features of the formation of public opinion regarding British colonial policy. The article justifies the thesis that the study of video interpretation of objective and artificially directed processes, provided a complex and critical approach, helps to form a more multidimensional representation of reality and can contribute to the reconstruction of a historically authentic picture of the past.

Текст научной работы на тему ««Герой британской империи» в пропаганде колониальной политики Англии»

?ВЕСТНИК ПЕРМСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

2017 История Выпуск 4 (39)

«ГЕРОЙ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ» В ПРОПАГАНДЕ КОЛОНИАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ АНГЛИИ

Костанайский государственный университет им. А. Байтурсынова, Респ. Казахстан, 110000, Костанай,

ул. А. Байтурсынова, 47

Рассматривается трансформация пропагандистского образа так называемого «героя» Британской империи и его воздействия на общественное сознание. Применяются теоретические разработки как исторической науки, так и искусствоведения, что дало возможность придать исследованию междисциплинарный характер. Было выявлено, что британский художественный кинематограф содержит достаточно внушительный ресурс самой разнообразной информации. Особое значение имеет отражение на киноэкране основных постулатов имперской идеологии, тех превращений, которые они претерпевали под влиянием обстоятельств. Практически все фильмы имперской тематики, снятые в разные годы, содержали сюжет о «герое империи». Поэтому исследование проблемы кинотрансформации образа империи, на примере образа «героя», актуальна как для эволюции общественного сознания, в частности, влияния пропаганды на массовое восприятие имперской политики, так и для осмысления самого феномена Британской империи. За основу исследования взяты британские киноленты колониального и постколониального периодов, что позволяет проследить эволюцию взглядов на образ английского офицера, колонизатора, миссионера в «имперском» кино Англии, а также выявить, что влияло на подобное изменение взглядов. Проводится мысль о том, что существование в фильмах об империи героического персонажа дает возможность глубже изучить особенности формирования общественного мнения относительно британской колониальной политики. Обосновывается положение о том, изучение видеоинтерпретации объективных и искусственно направляемых процессов, при условии комплексного и критического подхода способствует формированию более многомерного отображения действительности и может содействовать воссозданию исторически достоверной картины прошлого.

Ключевые слова: миссионер, британский офицер, колония, кино, общественное мнение, пропаганда, идеология.

Идея империи в XX в. оказывала весьма значительное влияние на британский кинематограф. Многие британские деятели кино, прежде всего Александр и Золтан Корда, Дэвид Лин, воплощая на экране тему империи, явили миру различные образы изобретательного и храброго британца, «героя», совершающего подвиги на территории колоний.

Однако с каждым новым десятилетием, менявшим саму Империю и отношение к ней со стороны общественности, образ «героя империи» также претерпевал значительную трансформацию. Время требовало нового содержания этого персонажа, новых форм, идей, актуальных для протекающего периода. И в зависимости от политической обстановки в Великобритании и мире зрителю предлагали новые видения героя-колонизатора, человека Империи.

Вопрос трансформации в кино «героя империи» исследовался некоторыми зарубежными учеными. В книге Ли Гривсона и Колина Макейба [Empire and film, 2011] изучаются художественно-кинематографические образы политиков, чиновников, военнослужащих 1930-1940-х гг., то влияние что они оказывали на зрительскую аудиторию в колониях Англии, поведение и отношение населения колоний к имперской политике. Во втором своем труде Гривсон и Макейб [Film and the end. 2011] продолжают исследовать процесс изменения исторических и концептуальных основ английского исторического кино и делают вывод о глобальной роли художественного киноискусства в развитии британского империализма. Кинематографический вклад в общественную и политическую идеологию послевоенной Британии определяют Стюард

© Ибраев Е. Е., 2017

Уорд и Джон Маккензи [British culture. 2001]. Падение Британской империи авторы связывают с послевоенным шоком англичан и утратой ими веры в имперские ценности.

Вместе с тем в упомянутых книгах отсутствует детальное описание кинообразов колониальных персонажей, которые создавались с учетом актуальной обстановки в стране и мире, с обязательным наличием тех или иных черт характера, поведения, ценностных установок, способных повлиять на общественное сознание британского и зарубежного зрителя.

Цель данной статьи — проследить трансформацию образа «героя империи» в британском художественном кино имперского и постимперского периодов. Для этого необходимо выяснить, какими чертами наделяли облик героического персонажа в разные времена и чем было обусловлено его постоянное идейное и культурное изменение.

Методологической основой статьи являются тезисы французского историка М. Ферро, который, создавая свою методику исследования фильма как исторического источника, писал, что его изучение должно осуществляться на трех уровнях: докинематографическом (замысел и создание фильма), кинематографическом (содержание фильма и образы экрана), посткинематографическом (реакция на фильм и его дальнейшая судьба) [Ферро, 1993, с.47-57]. Это требует большого внимания ко второму плану (неявному содержанию), знания основ искусствоведческой теории, изучения идейного содержания и мифологии фильма, его связи с современностью.

Главным ресурсом исследования являются киноленты преимущественно английских режиссеров на имперскую тематику, получившие в свое время признание у публики и критики. Поиск таких источников сопряжен с трудностями. Доступ к некоторым лентам отсутствует по причине их выхода из употребления или потери актуальности для зрителя. В силу этого фильмы прежних лет не были оцифрованы и, соответственно, не получили тиражирования на современном этапе. Только благодаря интернет-ресурсам стало возможным использование киноисточников при изучении темы.

О роли «героя империи» в общественной оценке имперской эпохи дают представление фильмы, рассказывающие о судьбах реальных исторических лиц и собирательных образов английских первопроходцев, миссионеров, военачальников и т.д. К ним относятся «Ливингстон» (1925) М. Везерелла, «Родс из Африки» (1936) Б. Виртела, «Четыре пера» (1939) А. Корды, «Жизнь и смерть полковника Блимпа» (1943) М. Пауэлла, «Мост через реку Квай» (1957), «Лоуренс Аравийский» (1962) Д. Лина, «Хартум» (1966) Б. Дирдена. Фильмы о «герое империи» пусть и разнились подходами авторов к отображению личностных характеристик персонажей, но в конечном счете выполняли одну общую задачу — защиту империи от покушения со стороны внешних и внутренних врагов, ее оправдание перед потомками.

Во многом образ героя империи был заимствован из колониальных романов Р. Киплинга, Р. Хаггарда, Г. Хенти, романтизм которых составлял «альтернативу как реализму социального романа, так и пессимизму творений британских декадентов» [Высокова, 2010, с. 132]. Колониальные романы стали популярны в британском обществе, их было легко и приятно читать. Миссия англичан выглядела в них захватывающим приключением в далеких странах, где белый человек сталкивался с дикостью и варварством местных племен и благодаря своему интеллекту, воспитанию и всем благам европейской цивилизации становился ключевой фигурой в судьбе экзотических стран. Отныне эта миссия уже не являлась тяжелой обязанностью для всех британцев.

Прославление «героев» и «строителей» империи, пропаганда колониальной романтики апеллировали к чувствам жителей метрополии, повышали степень их сопричастности событиям в империи, способствуя развитию имперского патриотизма. Особенно это было важно на фоне минувшей войны с бурами, оставившей неоднозначное впечатление в мире и в самой Англии. «В произведениях Р. Льюиса, С. Моэма, Дж. Оруэлла, Дж. Р. Толкиена, Т. Элиота на первый план выходит тема морального права Великобритании управлять колониями и повелевать судьбами народов» [Высокова, 2010, с. 133].

Ответом на этот вызов стало развитие имперской пропаганды посредством кинематографа. Показателен в этом отношении фильм «Ливингстон» 1925 г., рассказывающий о жизни знаменитого путешественника доктора Дэвида Ливингстона, в частности, о его стараниях искоренить работорговлю в Африке и распространить христианство среди местных народов. Постановщиком, автором сценария и исполнителем главной роли был известный британский

режиссер Мармадюк Везерелл. Он снял фильм на основе дневников бесстрашного исследователя, ставших в свое время бестселлером среди молодежи, увлекавшейся книгами о путешествиях в дальние страны.

В этом кинообразе Ливингстон представал как настоящий джентльмен Викторианской эпохи, который не терпит рабства и готов не жалеть сил ради избавления от него. Параллельно с гуманитарными задачами этот человек выполняет экономически полезные миссии. Так, он исследует реки, позволяющие развивать торговлю, открывает средство против малярии и лихорадки. Это лекарство, названное «Противоядием Ливингстона», спасло жизнь многим людям в тропиках.

Но основная заслуга Ливингстона в этом фильме — борьба с невольничеством с помощью христианских идей, которые меняли жизненные установки африканцев. Доктор вел дневник, где подробно описал, как арабские рабовладельцы бесчинствуют в Африке. Его записи явились свидетельством того, что во второй половине XIX в. на Черном континенте сохранялась работорговля.

В титрах после фильма 1925 г. о Ливингстоне говорится, что «он жил среди язычников и каннибалов, но сумел выжить, сохранив христианскую веру, джентльменское поведение и героический британский дух». Можно считать, что кинообраз Дэвида Ливингстона был попыткой восстановить поколебленные после Первой мировой войны традиционные ценности, идеалы имперского единства и культурно-исторической миссии англосаксонской расы. Фильм 1925 г. получил одобрение проимперски настроенных кругов общества. Ленту демонстрировали в школах и церквях для воспитания в детях истинно британских ценностей — отваги, веры, жертвенности во имя империи, ответственности перед людьми.

Примером ангажированной трактовки образа «героя империи» можно назвать и короткометражную игровую киноленту о Сесиле Родсе, снятую в 1936 г. Б. Виртелом. Фильм «Родс из Африки» был создан на основе произведения Сары Г. Миллин об английском и южноафриканском политическом деятеле. Лента показала зрителям амбициозного строителя империи и основателя Родезии в двойном свете. С одной стороны, Сесиль Родс прекрасно умел управлять людьми и деньгами. Получаемые от бизнеса средства позволили ему расширить британские владения в Южной Африке, причем без вмешательства властей из Лондона. С другой стороны, Родсу были свойственны патерналистское отношение к африканцам и стремление эксплуатировать их страну. В фильме показаны его попытки избежать насилия между англичанами и местными жителями, но они не смогли предотвратить англо-бурскую войну. Как отмечают Гривсон и Маккейб, в некотором смысле «Родс из Африки» опередил свое время, показав изъяны колониализма, в то же время подобную трактовку жизни и деятельности кумира империалистов можно назвать завуалированной пропагандой предприимчивого британца, который вопреки всему находит способы извлечь экономическую пользу для родной страны [Empire and film, 2011, p. 23].

События 1930-х гг. заставили по-новому взглянуть на образ «героя империи». Рост мощи фашисткой Германии побуждал британское правительство вести сложную игру с целью сохранения своего глобального превосходства посредством политики «умиротворения». Со своей стороны? либерально-демократическая общественность Англии упрекала империю в жестокости, с помощью которой она была создана и продолжала существовать. Например, осуждению подвергся один из кумиров британских империалистов, фельдмаршал Китченер. Широкую известность получили факты его бесчеловечного отношения к суданцам, египтянам и даже к собственным солдатам. Такая критика ставила крест на прежнем образе «героя империи», заставляя пропаганду искать новое видение защитника британских ценностей. Разумеется, кинематограф не прошел мимо этих событий.

В 1939 г. З. Корда выпустил в прокат фильм «Четыре пера». Он должен был ответить на критику и обвинения британского правительства, продемонстрировав героику имперского служения и одновременно «осудив» некоторые стороны колониальной политики. Эти задачи определили новую трактовку «героя империи» в английском кино.

Кинолента была снята по мотивам романа Альфреда Мейсона, автора целого ряда исторических романов, пьес и детективов. Роман «Четыре пера», написанный еще в 1902 г., рассказывал о приключениях молодых британцев в охваченном войной Судане. Сам писатель, тесно сотрудничавший с братьями Корда еще в деле экранизации «Барабана», стал одним из

сценаристов и консультантов фильма, поскольку имел реальный опыт военной службы. Хотя основную сюжетную часть романа о войне в Судане З. Корда переложил на экран, в ходе сценарной адаптации он совместно с Мейсоном изменил фабулу произведения. Согласно духу времени изменениям подверглись также образы героев и их диалоги.

Показывая эпизоды гибели и личных трагедий ряда главных персонажей фильма «Четыре пера», режиссер во многом уходит от прославления традиций империи, одновременно отступая и от классических сюжетов «колониального кино». Батальные сцены с взятием Хартума и превращением Судана в колонию оттеняет история о том, как молодые англичане, представители нового поколения, ищут себя и свое место в эпоху перемен, при этом стараясь выполнить патриотический долг без пышной фразеологии и идеализированного имперской пропагандой героизма.

Фильм З. Корды показал миру нового человека, более разностороннего, чем в эпоху расцвета империи. Он уже не выглядит машиной и действует исходя не столько из представлений о долге перед империей, сколько из персональных побуждений, т.е. использует имперские ценности и традиции в личностном развитии. Это была более тонкая пропаганда образа типичного англичанина, чем прежде.

«Четыре пера» были отобраны для участия в дебютном Каннском фестивале, который отменили из-за начала Второй мировой войны, тем не менее лента оказала большое влияние на режиссеров, снимавших «колониальное кино». Дэвид Лин, создавая «Лоуренса Аравийского» в немалой степени вдохновлялся работой З. Корды. Критик Деннис Шварц оценил «Четыре пера» как «историю, во многом отдающую дань империализму и мощи империи, хотя и с оговорками. Она до сих пор интересна современным зрителям, потому что ее герой протестует против бессмысленности дорогостоящих войн в отдаленных местах, которые выкачивают из страны средства, необходимые для решения внутренних проблем, в то время как «старая гвардия» бесконечно прославляет войны, армейскую службу и храбрость как способы выражения патриотизма. Такой взгляд находил понимание у широкой аудитории как в 1939 г., так и сегодня» [Schwartz, 2011].

В политических и общественных кругах Великобритании всегда придавалось большое значение фактору национального характера. Рефлексия по этому поводу соединялась с культом англосаксонской расы, ведущей бесконечную борьбу с врагами империи и зачастую ради имперских идеалов приносящей себя в жертву. В 1930-1940-е гг. любая зарубежная критика в ее адрес воспринималась в штыки. Особенно британцы стали чувствительны в годы Второй мировой войны. В такие моменты удачно отстаивать собственные ценности Англии по-прежнему помогал кинематограф.

В 1939-1945 гг. в британском и зарубежном прокате популярность приобрели фильмы режиссеров Майкла Пауэлла и Эмерика Прессбургера. Они содержали в себе патриотическое и пропагандистское послание. Среди них «У льва есть крылья» (1939), «Шпион в черном» (1939), «49-я параллель» (1941) и «Жизнь и смерть полковника Блимпа» (1943). В последнем особенно ярко и объемно представлен типичный для английского кинематографа того времени национальный герой, не щадящий себя ни в боевых схватках, ни в деле защиты чести и достоинства империи.

Название фильма достаточно двусмысленно. В киноленте этого персонажа нет. «Полковник Блимп» — это придуманный сатириком Дэвидом Лоу персонаж комиксов, в лице которого высмеиваются военные консерваторы, не желавшие замечать перемены. Свое представление о британских военных Лоу составил на основе подслушанного им разговора двух офицеров. Они серьезно рассуждали о том, что кавалеристам следует разрешить носить шпоры в танках. Этот разговор стал толчком к появлению «полковника Блимпа» — лысого субъекта с пухлым животом и длинными усами.

Майкл Пауэлл, получив госзаказ на производство военно-патриотической ленты, попутно выполнял и собственную задачу. Режиссер постарался искоренить «явление Блимпа» в сознании британской общественности, показав, что никаких Блимпов в истории империи не было, а закоренелые вояки — предмет гордости поколения 40-х гг. XX в.

Время действия в «Жизни и смерти полковника Блимпа» — 1943 г., а главный герой -генерал-майор Клайв Кенди. Он выглядит как типичный персонаж комиксов Лоу: с тем же

большим животом, усами и лысиной. В начале фильма он находится в турецкой бане, где обернутый полотенцем (штрих, который тоже нещадно высмеивал Лоу) предается отдыху.

В молодости Клайв Кенди воевал в Южной Африке против буров и был награжден орденом Виктории за храбрость. Кенди в фильме участвует в поединках на шпагах со своими сослуживцами, учит новобранцев метко стрелять, попутно знакомится с дочерью начальника штаба своей части и обучает ее верховой езде. О бурах и концлагерях, кстати, не сказано ни слова. Режиссер определенно намекают, что такие солдаты, как Клайв Кенди, не способны ни на какие преступления, тем более на убийство мирного населения.

Таким сюжетным ходом Майкл Пауэлл разрушает миф о «полковнике Блимпе» — отныне подобный персонаж комиксов мертв навсегда. Можно сказать, что образ молодого Клайва Кенди это отступление по сравнению с образом Хэрри Фэвершема из «Четырех перьев», обусловленное обстоятельствами войны. Именно такого «героя империи» как Клайв Кенди официальная пропаганда хотела видеть в военное время.

У фильма была довольно трудная прокатная судьба. Еще в ходе съемок Уинстон Черчилль придирчиво относился к образу пожилого Клайва Кенди, спрашивая режиссера, что означают огромные усы и пухлый живот. На что получал ответ: «. Хорошая пропаганда для Великобритании» \Ebert, 2002]. В ленте на подобную насмешку со стороны молодого вояки Кенди отвечал: «.Вы смеетесь над моим большим животом, но вы не знаете, как я получил его! Вы смеетесь над усами, но вы не знаете, почему я отрастил их!»

После окончания Второй мировой войны, когда распад колониальной системы ускорился, образ имперского героя не исчезает с киноэкрана. Напротив, он продолжает свою эволюцию, которая позволяет проследить взгляды деятелей киноискусства на имперское прошлое.

В 1950-х гг. в английском кинематографе снимаются ленты, повествующие об обычных солдатах, воюющих в разных уголках планеты, куда их закинула воля правительства. В этих локальных боях они совершают личные подвиги, изображение которых имело большое значение для поднятия национального духа в первое, весьма нелегкое, послевоенное десятилетие. Речь идет о жанре военного кино, получившем тогда большую популярность.

Английский кинокритик Иден Джонсон писал: «Эти киноленты словно говорят нам: смотрите — британцы добрые, британцы слабые, но в конечном итоге они всегда берут верх. Возможно, в настоящее время их политика не на высоте, но, будучи добрыми и нравственными, они, в конце концов, преодолевают все трудности» [Джонсон, 1970, с. 286]. Такая позиция позволяла англичанам верить, что даже после краха империи Великобритания остается оплотом морали для всего мира.

Военное кино Англии, разумеется, по-прежнему находилось под влиянием официальной политики, но и в нем изменилась идейная направленность в силу перемен. Исследователь зарубежного кинематографа А. Дорошевич отмечал, что в 1950-е гг. английские кинохудожники отказываются показывать «настоящие британские качества» в традиционном ключе. Например, в таком фильме, как «Мост через реку Квай» 1957 г. (режиссер Д. Лин), демонстрируется негативная сторона знаменитой английской выдержки. Если в одном случае «стиснутые зубы» могут означать стойкость и верность исполняемому долгу, то в другом — покорное согласие на функцию винтика гигантского механизма, подчиненного слепой неизбежности [Дорошевич, 1990, с. 168].

Упомянутый фильм жестко и бескомпромиссно обличает абсурдность и преступность многих аспектов войн XX в., показывая оборотную сторону буквального и ограниченного понимания верности исполняемому долгу. Сюжет основывался на подлинной истории подполковника Филиппа Туси, воспоминания о котором были собраны в книге Питера Дэвиса «Человек позади моста».

Таким образом, специально Дэвиду Лину ничего выдумывать не пришлось, и на основе жизнеописания реальных людей он строит новый образ солдата, фанатика военно-армейских принципов.

Сюжет фильма таков: во время Второй мировой войны на территории Бирмы отряд британских солдат попадает в японский плен. Их отводят в лагерь, находящийся в джунглях. Командует пленными полковник Николсон, уверенный в том, что пленение является частью плана командования. Среди солдат он поддерживает жесткую дисциплину, по лагерю они передвигаются строем, несмотря на раны, малярию и голод — неизменные спутники японского плена. Один из

пленных, выпускник медицинской академии, врач Клиптон, не понимает стремления командира сохранить армейскую дисциплину и теряется в догадках, почему они не планируют бежать. Однако Николсон запрещает даже думать о побеге, поскольку считает, что солдаты по-прежнему на службе.

В дальнейшем полковник Николсон к ужасу подчиненных принимает приказ начальника лагеря построить мост через реку, для того чтобы соединить железной дорогой два стратегически важных пункта. Британский офицер заставляет своих солдат подчиниться японской администрации и выводит их на постройку моста, в то же время зорко наблюдая, чтобы его люди не допускали халатности и саботажа при строительстве. Фильм окончится диверсией американских коммандос с целью взрыва выстроенного Николсоном моста. Но, даже осознав, что помощь союзников близко, офицер всеми силами старается спасти сооружение и в результате гибнет. Только перед смертью к Николсону приходит осознание того, что он натворил. Раненый союзниками, истекающий кровью полковник намеренно падает на детонатор, приводя его в действие. Мост взрывается вместе с проходящим по нему первым поездом. К реке прибегает врач Клиптон, который так и не понял своего командира, но которому верил до конца, и кричит: «Безумцы, безумцы!»

В этих словах заключается весь замысел киноленты Дэвида Лина. Молодые солдаты, ветераны, победители, проигравшие — и те, кто остался верен долгу, и те, кто забыл о нем в нечеловеческих условиях плена, — все погибли вместе с рухнувшим мостом. Этот мост первоначально для полковника Николсона был средством заставить британских солдат не потерять человеческий облик в плену, средством доказать враждебной стороне, что сила духа британских офицеров и солдат не будет сломлена ни при каких обстоятельствах.

Фильм «Мост через реку Квай» вышел в момент, когда развивался «Суэцкий кризис», росло недовольство военных египетской кампанией, завершившейся позорным для Британии поражением и выводом войск с территории Ближнего Востока. Тогда же разворачивалась борьба африканских колоний за независимость, в которой мирные формы сочетались с немирными. В это время в отличие от других западноевропейских стран, демонстрировавших высокие темпы экономического роста, хозяйство Великобритании продолжало пребывать в застое. Подавление вооруженных восстаний, охрана имперских коммуникаций превращались для Англии в непосильное бремя, а империя — в непозволительную роскошь [Глущенко, 2010, с. 106-112].

События вызвали настоящую ломку ценностей. Если межвоенное поколение пессимистично, но стойко прощалось со старыми идеалами империи, то движение «разгневанных войной», которые еще детьми пережили Вторую мировую и впоследствии боролись с неоколониалистическими устремлениями, напрочь отказались от идеалов отцов и дедов [Трофимова, 2004, с. 19]. Их позицию и воплотил на экране Дэвид Лин, вложив в уста одного из героев слово «безумцы».

Фильм был высоко оценен Британской киноакадемией (лучший фильм года, лучшая актерская роль, лучшая режиссура), получил признание и за океаном («Оскар», «Золотой глобус»).

Вторая половина XX в. знаменовала конец Британской империи. К началу 1960-х гг. под непосредственным управлением Великобритании находились лишь небольшие острова, разбросанные в Тихом и Атлантическом океанах. Во всех остальных частях земли «день империи исчез из календарей государственных школ, чиновники дружно вернулись домой из Индии, а король перестал называться императором Индии» [Морган, 2008, с. 371].

Реагируя на общественную рефлексию: «а зачем все это было нам нужно?», кинохудожники являют миру новое видение «героя империи». Его развитие было связано прежде всего с ореолом жертвенности во имя имперских ценностей. Зрителю показали киноэкранное воплощение разведчика Лоуренса. В кинокартине проводилась мысль о том, что такие люди как Лоуренс жертвовали своим личным счастьем и жизнью ради достижения действительно важных целей. А именно ради сохранения британского духа, чести, воспитания новых поколений англичан и привития им уважения к прошлому, ответственности перед колонизированными народами.

В 1960 г. американский продюсер Сэм Шпигель приобрел права на изданные в 1927 г. в Англии беллетризованные мемуары британского разведчика Томаса Эдварда Лоуренса под названием «Семь столпов мудрости». Мемуары были посвящены арабскому восстанию против Османской империи в 1916-1918 гг. Шпигель пригласил для съемок одного из лучших режиссеров Англии — Дэвида Лина.

Лин заинтересовался предложенным материалом, однако, как постановщик, видел Лоуренса в несколько ином свете. Он не считал разведчика «величайшей личностью XX века», как того называл У. Черчилль, напротив, воспринимал Лоуренса как «сумасброда». Но как раз таких персонажей Лин, по его собственному признанию, любил и снимал о них картины с особым интересом. Сумасбродства Лоуренсу, в глазах режиссера, добавляла знаменитая фотография, где разведчик с аристократическим лицом и «осанкой настоящего дона восседает верхом на верблюде».

Фильм был выпущен в прокат в конце 1962 г., и судьба его была непростой. Английские продюсеры были недовольны тем, что «Лоуренс Аравийский» снят на американские деньги, т.е. на средства прямых конкурентов британского кино. Острый спор развернулся и вокруг исторического содержания киноленты — в основном из-за трактовки личности Лоуренса. Либеральные круги Великобритании называли фильм «излишне реакционным и жестким», а радикальные приверженцы имперского прошлого, наоборот, говорили, что «Лоуренс» слишком «нетрадиционный». Советские кинокритики фильм о Лоуренсе окрестили «молением о чуде, которое продлило бы миф об империи и ее колониальной политике», «кинематографическим гимном ремеслу шпиона» (Неделин, 1963). Турция, как и ожидали британские «верхи», была возмущена. «Ни одна страна не может простить своему союзнику такого искажения исторических фактов и истины, — писала газета «Хавадис». — Ни одна страна не имеет права оскорблять другую страну ради восхваления презренного шпиона» (Хоглу, 1964). Особенно унизительным для Турции был показ ее солдат как мужеложцев и садистов.

Лин прекрасно понимал, какую реакцию вызовет его произведение в странах, так или иначе «задействованных» в сюжете, и с присущей ему дипломатичностью говорил, что «Лоуренс» -фильм не только о политических отношениях Великобритании и Ближнего Востока. Лин желал отобразить общие для всех государств политические законы и ошибки колониальной политики, а также сказать, что Британская империя не являлась единственным примером колониальной системы во всемирной истории.

Создавая «Лоуренса Аравийского», Д. Лин внес в характер английского разведчика черту авантюризма, тем самым превратив его в создателя империи с романтическим уклоном. Подобная трактовка образа британского агента позволила Лину сделать свой фильм интересным для любой аудитории. К тому же существование романтического персонажа усиливало критическое отношение к идеалам империи, жертвой которых экранный Лоуренс и стал.

Британскому агенту в фильме (как и в жизни) не удалось воплотить свою мечту — помочь построить арабским племенам свое государство. Фильм демонстрирует, как Лоуренс пускался на всяческие ухищрения — переодевался бедуином, проникал в части турецких армий под видом арабского посла, пытался обеспечить переговоры между аравийским и Османским правительствами. Однако все попытки были безуспешными из-за нежелания Лондона давать политическую независимость арабам. Напротив, они были использованы лишь в войне против турков. Это обстоятельство нанесло Лоуренсу сильный моральный удар, ведь он, согласно трактовке Лина, испытывал чувство долга перед доверившимся Британской империи арабским народом.

Подводя итог экранному воплощению Т.Э. Лоуренса, можно сделать вывод о том, что Дэвид Лин и Роберт Болт, видя перемены, происходящие в общественном сознании и мировой политике, первыми решились превратить героя империи, этот идеальный образ для пропаганды, в защитника не столько самой имперской политики, сколько британских ценностей, способствовавших прославлению Англии в мире. На примере истории знаменитого разведчика Лин указывает на внутреннюю противоречивость любой существовавшей в истории империи, опиравшейся на вооруженный диктат и одновременно на вполне искреннюю веру в свою цивилизаторскую миссию.

После выхода фильма в прокат некоторые кинокритики осудили приверженность Лина масштабным натурным съемкам. По мнению Б. Краузера, «.великолепные декорации, «варварские» бои, миражи в пустыне оттянули на себя внимание зрителя и уменьшили легендарную фигуру Лоуренса до обычного киногероя, а финал ленты вместо прославления отважного разведчика показал нам усталого опустошенного человека, пребывающего в угрюмом разочаровании» [Crowther, 1962]. Тем не менее в ходе опроса, проведённого журналом «Эмпайр», картина заняла первое место в списке «Сто лучших британских фильмов всех времен». Британский

институт кино отвёл ей третье место. «Лоуренс» также выиграл семь из десяти «Оскаров», на которые он был номинирован: лучший режиссер, лучший фильм и др.

Фильмы «Мост через реку Квай» и «Лоуренс Аравийский» явили миру новый образ «героя империи». И разведчик Лоуренс, и полковник Николсон предстают на экране элементами огромного механизма, неспособного остановиться даже на мгновение. Поведение Николсона, который не в силах нарушить воинский устав и армейский порядок даже в японском плену, напоминает запрограммированность робота. Сумасбродность и авантюризм Лоуренса тоже являются важными чертами не только политики Лондона в непростом мире восточной цивилизации, но и морально-этического кредо носителя имперских идеалов. Наблюдая за действиями этих персонажей, можно уяснить, во что превращала империя людей и что ей от них требовалось.

Такова была трансформация «героя империи» в английском кинематографе. Он должен был защитить империю не только на киноэкране и в общественном сознании, но и в большой политике, оберегать ее ценности и заслуги перед критикой, осуждением колониализма. В ходе художественного развития «герой империи» претерпевал эволюцию и в зависимости от того, какая опасность угрожала империи. Такой опасностью могла стать как оккупация страны фашистскими державами, так и преобладание возведенных в абсолют государственных или корпоративных интересов над общечеловеческими ценностями.

Авторы фильмов наделяли своих персонажей различными чертами, позволяющими повысить имидж империи в глазах соотечественников и всего мира. Например, образ доктора Ливингстона обладал такими чертами, как бесконечное благородство, острое сочувствие судьбе чернокожих народов Африки, непримиримость к работорговле. По замыслу режиссёра такая трактовка знаменитого путешественника противостояла арабским персонажам, целью которых было лишь подавить стремления африканцев к свободе и превратить их в источник последующей выгоды. После успешного проката фильма возмущение и обвинения народов Аравии в преступной политике Лондона уже не выглядели столь обоснованными.

Но уже к концу 1930-х гг. образ «героя империи» нуждался в трансформации. Был необходим персонаж, который бы не столько служил империи, сколько использовал ее ценности и традиции в собственном личностном развитии. Так на экране появился Хэрри Фэвершем — герой произведения А. Мейсона «Четыре пера» и фильма, снятого на основе книги. Робкий и сомневающийся юноша после перенесенных военных тягот в Судане превращается в полноценного мужчину, окруженного уважением и любовью близких.

Влияние империи на становление личности проявилось и в военный период, к примеру, в лентах М. Пауэлла. Его герой — пожилой офицер Клайв Кенди — был призван напомнить зрителям, что пропагандируемые в империи воинская честь, мужество, дисциплина окажут неоценимую услугу в борьбе с фашистским агрессором.

В середине XX в. на волне широкой критики имперского прошлого «герой» стал бороться уже не с внешними врагами, а с самой военно-имперской системой, деформирующей гуманистические ценности и человеческие судьбы как колонизируемых, так и колонизаторов. В основу образов новых «героев империи» легли жизнеописания реальных личностей, Филиппа Туси и Томаса Лоуренса, в свое время так или иначе пострадавших от военно-бюрократических порядков, но сохранивших верность империи и долг по отношению к подчиненным ей народам. Эти воплощения «героя империи» в представлении британской общественности ломали устарелую имперскую систему, возвращая ей прежний, человеческий, облик.

Фильмами 1960-х гг. британский кинематограф завершил эволюцию «героя империи». Следующего этапа в отображении данного архетипа в английском киноискусстве не обнаружено. Это представляется логичным, поскольку дальнейшее развитие образа неминуемо стало бы символизировать острую критику имперской политики, что лишает смысла само существование «героя империи».

Британская империя: становление, эволюция, распад / под ред. В.В. Высоковой. Екатеринбург, 2010. 188 с.

Глущенко Е.А. Некоторые причины распада Британской империи // Британская империя в XX в. / под ред. А.М. Пегушева. М.: Ин-т всеобщей истории РАН, 2010. С. 112.

Джонсон И. Все в порядке, Джек! // Кино Великобритании: Сб. статей. М.: Искусство, 1970. 358 с. С. 296.

Дорошевич А.Н. Согласование времен: Современное осознание моделей прошлого в английском кино 60-х-80-х гг. // Киноведческие записки. М., 1990. № 8. С.168-181.

Морган К. О. Двадцатый век (1914-2000) // История Великобритании / под ред. Кеннета О. Морган. М.:Весь Мир, 2008. 391 с.

Неделин В. Гальванизаторы мертвого мифа // Комсомольская правда. 1963. 18 апр.

Неру Дж. Взгляды на всемирную историю: в 3 т. / пер. с англ. М. 1981. Т.3. 454 с.

Рощупкин В. Четыре берега реки Квай. 2020. URL: http://nvo.ng.ru. (дата обращения: 15 апреля 2016

Трофимова О. С. Тема личности и империи в английском кинематографе 1930-80-х гг.: Автореф. . канд. искусствоведения. М., 2004. 28 с.

ФерроМ. Кино и история // Вопросы истории. 1993. №2. С. 47-57. Хоглу Г. Ложь и правда от Д. Лина // Хавадис. 1964. С. 3.

British Culture and the End of Empire (Studies in Imperialism) / ed. by S. Ward, J. M. MacKenzie. London, 2001. 269 p.

Crowther B. A Desert Warfare Spectacle «Lawrence of Arabia». URL: http://www.nytimes.com. Рец. на фильм «Лоуренс Аравийский» (1962) (дата обращения: 16.04.2016).

Ebert R. The Life and Death of Colonel Blimp. 2002. URL: http://www.rogerebert.com (дата обращения: 16.04.2016).

Empire and film / еd. by L. Grieveson, C. MacCabe. P. Macmillan. London, 2011. 304 p. Film and the end of Empire / еd. by L. Grieveson, C. MacCabe. P. Macmillan. London, 2011. 320 p. Schwartz D. The rousing yarn is a classic British imperialist adventure story. 2011. URL: http://homepages.sover.net (дата обращения: 16.04.2016).

Дата поступления рукописи в редакцию 24.05.2016

«HERO OF THE BRITISH EMPIRE» IN THE PROPAGANDA OF ENGLISH COLONIAL POLICY

Kostanay State University, A. Baytursynov str., 47, 110000, Kostanay, Kazakhstan [email protected]

The transformation of the propaganda image of the so-called «hero» of the British Empire and its impact on public consciousness are considered. The author uses theories from historical science and art history, which made it possible to present an interdisciplinary research. It was revealed that British art cinematography contains a rather impressive set of diverse information. Of particular importance is the reflection of the main postulates of the imperial ideology on the screen and the transformations they underwent under the influence of historical circumstances. Almost all the films on imperial issue filmed in different years contained a plot about the «hero of the empire». Therefore, the problem of cinematic transformation of the image of the empire, through the example of the image of the «hero», is relevant both for investigating the evolution of public consciousness, in particular the influence of propaganda on mass perception of imperial policy, and for understanding the very phenomenon of the British Empire. The study is based on British films of colonial and postcolonial periods, which made it possible to trace the evolution of views on the image of an English officer, colonialist, missionary in the «imperial» cinema of England, and to reveal what influenced this change in views. It is suggested that the existence of a heroic character in films about the empire provides an instrument to study more deeply the features of the formation of public opinion regarding British colonial policy. The article justifies the thesis that the study of video interpretation of objective and artificially directed processes, provided a complex and critical approach, helps to form a more multidimensional representation of reality and can contribute to the reconstruction of a historically authentic picture of the past. Key words: missionary, British officer, colony, cinema, public opinion, propaganda, ideology.

Crowther, B. (1962), A Desert Warfare Spectacle «Lawrence of Arabia», available at: http://www.nytimes.com (accessed April 16, 2016).

Doroshevich, A. N. (1990), «The reconciliation of times: Modern awareness of the models of the past in the English cinema of the 60s-80s», Kinovedcheskie zapiski, № 8, pp. 168-181.

Dzhonson, I. (1970), «It’s all right, Jack!», in Kino Velikobritanii: sbornik statey [Cinema of Great Britain: collection of articles], Iskusstvo, Moscow, USSR, pp. 296-297.

Ebert, R. (2002), The Life and Death of Colonel Blimp, available at: http://www.rogerebert.com (accessed April 14, 2016).

Ferro, M. (1993), «Cinema and History», Voprosy istorii, №2, pp. 47-57.

Glushhenko, E.A. (2010), «Some reasons for the collapse of the British Empire», in Pegushev A.M. (ed), Britanskaya imperiya v XXveke [The British Empire in the twentieth century], Institut Vseobshchey istorii RAN, Moscow, Russia, pp. 112-116.

Grieveson, L. & C. MacCabe (ed.) (2010), Film and the end of Empire, Palgrave Macmillan, London, UK, 320 p. Grieveson, L. & C. MacCabe (ed.) (2011), Empire and film, Palgrave Macmillan, London, UK, 304 p. Hoglu, G. (1964), «Lie and the truth from D. Lin», Havadis, December 3, p. 3.

Ibraev, E. E. (2020), «The historical transformation of the image of an English woman in the «colonial» cinema of Great Britain», Magistra Vitae: elektronnyy zhurnal po istoricheskim naukam i arkheologii, № 16 (371), pp. 108-114.

Ibraev, E. E. (2016), «Evolution of the «burden of white man» in the British cinema of the twentieth century», Vestnik MGIMO, № 4 (49), pp. 26-36.

Ibraev, E. E. (2017), «The image of the hero of the empire in British cinema», Novaya i noveyshaya istoriya, № 1, pp. 234-239.

Morgan, K. O. (ed.) (2008), Istoriya Velikobritanii [History of Great Britain], Ves’ Mir, Moscow, Russia, 391 p. Nedelin, V. (1963), «Galvanizers of the dead myth», Komsomol’skaya pravda, April 18, p. 2. Schwartz, D. (2011), The rousing yarn is a classic British imperialist adventure story, available at: http://homepages.sover.net (accessed April 13, 2016).

Trofimova, O. S. (2004), Tema lichnosti i imperii v angliyskom kinematografe 1930-80-kh gg. [ The theme of personality and empire in the English cinema 1930-80-ies], Abstract of PhD dissertation, Moscow State University, Moscow, Russia, 28 p.

Vysokova, V. V. (ed.) (2010), Britanskaya imperiya: stanovlenie, evolyutsiya, raspad [The British Empire: formation, evolution, decay], Izd-vo Ural. un-ta, Yekaterinburg, Russia, 188 p.

Ward, S. & J. M. MacKenzie (ed.) (2001), British Culture and the End of Empire (Studies in Imperialism), Palgrave Macmillan, London, UK, 269 p.

Читайте так же:

  • Почему кошка посинела Случается, что казавшееся здоровым домашнее животное, не получив видимую травму, через считанные секунды, минуты или часы умирает. О распространённых причинах скоропостижной смерти собак и кошек рассказывает […]
  • Шерсть у курильского бобтейла Хотела полюбопытствоать: нужен ли какой-то дополнительный уход за шерстью короткошёрстных курильских бобтейлов?У меня девочка, очень чистоплотная: вылизываемся раз 5 за день. =))) В последнее время стала […]
  • Что надо после стерилизации кошки Проходит самый волнительный момент и ветеринарный врач сообщает, что стерилизация кошки прошла удачно. Теперь необходимо понять, какой же нужен уход за кошкой после стерилизации? Вашей любимице как никогда […]
  • Кошки породы персидская голубая Примечание: в окрасах экзотов код PER заменяется на EXO. PER n ЧЕPНЫЙ (BLACK) Окрас: Чеpный как воpоново кpыло до коpней, без “pжавчины”, белых волосков или pисунка, без сеpого подшеpстка. Мочка носа: […]
  • Какой период течки у кошек Применение препарата СЕКС БАРЬЕР – самый гуманный и эффективный метод успокоить кошку во время течки Найти на карте ближайший зоомагазин Природные потребности кошек Продолжение рода – инстинктивный процесс, […]
  • Персидская кошка беременна Беременность и роды Беременность – особый период в жизни кошки. Длительность его отсчитывается со дня, когда кошка была покрыта, до дня родов. Как правило, период беременности у кошек составляет 63–66 дней, […]